*Ласточки над землей*

*Ласточки над землей* - Георгий Григорьевич, - жалобно взмолилась Летта, пытаясь не ошибиться в имени самого главного босса, - но вы же понимаете, что нереально закончить проект в отведенные

— Георгий Григорьевич, — жалобно взмолилась Летта, пытаясь не ошибиться в имени самого главного босса, — но вы же понимаете, что нереально закончить проект в отведенные сроки.
— Ничего не хочу слышать! — орал мужчина, словно ему наступили на больную мозоль. — Я хочу чтобы все было готово через две недели.
— Тогда нам нужно больше ресурсов, внештатного дизайнера для отрисовки второстепенных направлений и рекламных акций, — начала перечислять девушка.
— Нет. Никаких дополнительных затрат, сделаешь всё сама. Если к пятнице проект не будет закрыт, а у меня на столе не будет внушительного чека от довольного заказчика, ты уволена! И я позабочусь о том, чтобы ты не устроилась на должность выше поломойки, — рявкнул начальник и бросил трубку.

Летта обессиленно слушала тишину замолчавшего телефона, а под рукой, бездумно рисующей в ежедневнике, на белом полотне страниц взлетали птицы. Теряя перья, они рвались за край листа, но, упираясь в жесткие рамки формата, лишались крыльев и хвостов, безвольно застывая чернильными кляксами. За окном догорал понедельник, офис опустошенно молчал, подслеповато моргая тусклыми лампами. Люди давно ушли домой, чтобы сейчас уютно расположившись на кухнях, готовить ужин для семьи и делиться впечатлениями за день; гулять по улицам, наполненным весной и желтым светом фонарей; читать книги, устроившись в кресле с бокалом вина и выключенным телефоном. Люди. Человеком Летта себя не чувствовала давно, скорее продолжением рабочего места и дополнением к графическому планшету.

Дни и ночи разделялись коротким сном на кожаном диване, холодным душем и литрами горького кофе.
— Чем дальше в лес, тем злее волки, — устало выдохнула девушка, в очередной раз согласовывая с заказчиком детали.
Десятки макетов, сотни слоганов, бесконечное количество правок. Люди валились с ног, Летта сжимала зубы, подхватывая дела отстающих. Время в сутках стремительно сокращалось, губы сжимались в упрямую линию. Птицы на страницах ежедневника хищно вытягивали когти.

День казни приближался, четверг второй недели успел рассыпаться в небе тусклыми кристаллами сахара, отдаленно напоминающими звезды, и растаять в предрассветной дымке, похожей на пар над чашкой чая. Летта хмыкнула, удивившись странным ассоциациям, открыла ежедневник и уставилась на красную надпись поперек пятницы: «Нервный срыв».
— Весьма оптимистично, — устало шепнула она.
Надпись исчезла, но сосущее под ложечкой чувство тревоги осталось. Кофе отвратительно горчил, напоминая жженую пыль. Ручка в руке танцевала, оставляя на бумаге хищный клюв стервятника, жадно заглатывающий кусок падали.

— Катись ты к черту, старый урод, — внезапно холодно сказала Летта в пустоту коридора и стремительно вышла, захватив из бара бутылку красного чилийского.
Утренний город бросился навстречу свежестью влажных от росы улиц и запахом цветущих каштанов, что рвались к небу огнями белых свеч. Город соскучился и недоверчиво жался к рукам поручнями метро и протянутыми листовками, которые держали сонные и продрогшие промоутеры. Город что-то говорил, пока она стояла над рекой, облокотившись на железные перила, но голос его тонул среди голосов в голове.

Голоса. Они кричали и ругались, они заявляли о долге и обязательствах, грозили расправой и мучительной каторгой. Они увещевали и давили на жалость, заставляя задыхаться и судорожно глотать пряное вино.
— Заткнитесь, — крикнула девушка, спугнув одинокого прохожего, хоть и привыкшего к городским сумасшедшим, но не ожидавшим такого от нее.
Ее голос отбился от кованых узоров и утонул в водной ряби. Голоса в голове удивленно притихли.
— Спасибо, — язвительно выдохнула Летта, усаживаясь на перила.

Она тонула на дне бутылки, небо тонуло на дне реки. Над самой землей серыми росчерками сновали ласточки.

*Подбитое крыло*

Люди ехали в бесконечных пробках, спешили по тротуарам, уткнувшись в смартфоны, и никому не было дела до той, что чувствовала себя загнанным зверем в клетке с прутьями, напоминающими узор перил моста.
Полететь бы, — хмельной смех болью просыпался в воду, — но сначала прощальный променад.
Пустая бутылка с глухим стуком летит в мусор, словно первый удар набата.

Летта спускается вниз, запинаясь на неровной брусчатке Андреевского спуска, а вокруг мир расцветает красками. Сотни картин у стен домов, десятки столов с украшениями и фигурками ручной работы, лавочки и магазинчики, спрятанные в старых домах и двориках. Здесь никогда не кричат торговцы, привлекая внимание к своему товару, ведь тут у каждой вещи есть свой голос. Они шепчут, зовут, сами выбирая хозяев, ластятся к их рукам, и отказать им невозможно. Сложно сопротивляться голосу, что вместе с кровью разливается по телу.

Неброская вывеска привлекает внимание девушки, и голос зовет внутрь, обещая показать что-то важное. Запах благовоний ударяет в голову, смешивается с винным хмелем, оголяя напряженные нервы. Пестрые ковры и пламя разноцветных свечей смешиваются в единый калейдоскоп образов, унося куда-то далеко на этой цветастой карусели, ускоряющей свой ход.
Твое крыло тащится по земле, собирая грязь и репейники, голос звучит с уст гадалки, раскладывающей карты на столе.
Что происходит — Летта растерянно хватается руками за воздух, не в силах совладать с затягивающим круговоротом.
Исправь ошибки, пока не поздно, голос звучит уже где-то в голове, болью отражаясь от стенок черепной коробки.

Последнее, что помнит Летта, это ощущение мягкого ворса ковра под дрожащими пальцами.

*Журавль в небе*

Хоши тихо смеется, когда крошечные воробьи садятся на ее руки, доверяя маленькие хрупкие жизни большому человеку. Девушка поднимает взгляд в небеса и закрывает глаза, ощущая мягкие касания падающих лепестков сакуры. Спокойствие опускается на плечи, обнимая нежнейшим шелком.

Хоши любимица семьи; звезда, указывающая путь и надежда, не позволяющая губительным силам уныния проникнуть за тонкие стены их дома. Хоши любит цветы и птиц, наполняя ими каждый уголок в маленькой комнатке, где никогда не закрываются ставни, пропуская внутрь солнце и луну. Желтые комочки канареек, серые скворцы и певчие амадины наполняют дом жизнью и неуловимым ароматом счастья и надежды.

Хоши разводит птиц, Хоши спасает птиц, найденных ранеными на утесах, чтобы снова подарить им небеса, или хотя бы жизнь в светлых клетках для тех, кто уже не сможет услышать мелодии ветров. Она сама похожа на крошечную светлую птицу, порхающую между членами семьи, чтобы вовремя спеть песни мира там, где пробуждаются злые духи.

Радуется солнце, касаясь ее тонкой кожи; поют птицы, усаживаясь на открытые ладони; улыбаются люди, которых успокаивает нежный голос и мягкое прикосновение. Пока злобный демон, оседлав ветер, не толкает ее в спину, роняя на острые камни и твердые скалы. Хоши вскидывает руки, словно крылья рвущиеся к небу, но она не птица. Боль впивается в спину, иглами вонзается в ноги, выпивая энергию по капле.

В глубокое синее небо изящным мазком вписан журавль, распахнувший крылья в попытке обнять весь мир.

*Мертвые птицы не поют*

Застоявшийся воздух в комнате пропитан лекарствами и отчаянием, густо замешанных на разочаровании. Хоши безразлично смотрит на опустевшие клетки больше не слышно пения птиц, как и мягкого смеха девушки. Когда-то светлая фусума покрыта мрачными рисунками хищных птиц, терзающих младших собратьев. Летят перья по рисовой бумаге, тянутся капли крови, покрывая собой мрачные утесы и скалы.

Демон столкнул Хоши вниз, отравил ее кровь, и больше не приживается свет на разбитых позвонках, сочится тьма из разбитых костей, и голоса в голове шепчут о том, что не нужна никому сломанная кукла. Девушка неохотно смотрит сквозь юкими-сёдзи, касается тонкого стекла, и с ненавистью видит цветущий сад, где жизнь идет своим чередом.

Хоши с трудом берет кисти и снова летят хищные птицы, покрывая стекло темными силуэтами, с жадностью рвут соколы крошечных певчих птичек. Хоши хочет тишины, чтобы забыться в ней, как забыла семья о девочке, бывшей светом. Противное тепло расползается внутри, холодное сакэ обжигает горло; теплое вкуснее, но какая разница, лишь бы заглушить голоса, чтобы не помнить.

Сухие цветы осыпаются на пыльный стол, и десятки отрезанных крыльев, как напоминание о том, что она не может летать. Почти не может ходить. Не может жить. Она мертвая птица в клетке с бамбуковых прутьев. Мертвые птицы не поют.

*Цветок чертополоха*

Хоши теряется в днях и неделях, утопая в одиночестве и снах, разбавленных литрами сакэ за плотно закрытой дверью, подальше от тех, кто назывался семьей. Традиции, благородство, верность и смирение, они пытались ее остановить, вот только она знала, что за выражение в глазах, опущенных вниз. Они не смотрели на нее, она не смотрела в глаза, предпочитая безразличную пустоту отвратительной жалости. Хоши унесла тьму подальше от цветущего сада.

Хоши видит сны. Незнакомая девушка с необычной внешностью что-то шепчет ей сквозь толщу воды, но Хоши опускается на дно, а мимо проплывают разноцветные рыбы, которые кажутся стеклянными и чуждыми в этих вязких водах с запахом дрожжей и риса. Хоши не хочет выныривать, она не умеет, у нее ведь нет плавников, да и крыльев больше нет. Почему же плачет девушка на берегу

Хоши открывает дверь незнакомцу, что ошибся домом, и с пьяного языка слетают обидные фразы, слова, что иглами впиваются в ни в чем неповинного человека, оказавшегося не в том месте, не в то время. Она изливает на него гнев, за которым скрывается усталость и страх перед будущим, которого нет.
Говорят, больно колется чертополох, но красивы цветы его, — отзывается человек, делая шаг внутрь, и босые ноги касаются дна ее мира.

Он открывает окна, позволяя свету прикоснуться к тьме, запутавшейся в паутине по углам. Тьма шипит и сопротивляется, протягивая лапы страха внутрь, и вливается снова сакэ, заглушая голоса и незнакомую девушку. Он выбрасывает в мусор алкоголь, игнорируя сопротивление, вливает в нее содержимое своей бутылки и укладывает захмелевшую Хоши на мат у окна, позволяя поднимающемуся ветру унести отчаяние. Хоши засыпает и видит лицо того, кто не должен находиться здесь. Ей чудятся крылья за его спиной.

*Крылья для певчей птички*

Хоши снова видит сны, где девушка уговаривает ее подняться с толщи воды к свету, что брезжит вдалеке неясным бликом давно потерянной надежды. Хоши хочет спать в тишине, наблюдая за медленно плывущими рыбами, но вода бурлит, и что-то внутри тоже волнуется. Что-то напоминающее силу, которая толчками вливается в тело, заставляя шевелиться. Взмах вода сопротивляется, взмах толща поддается, рывок поверхность совсем рядом.

Хоши видит силуэты на берегу двое странных незнакомцев, что кажутся одновременно невозможно чуждыми и предельно правильными.
Спасибо, что откликнулся, — тихий голос девушки на берегу.
Нашла-таки. Молодец, — приглушенный ответ.
Случайно. Я не понимаю, — растерянность в словах.
Незнакомец смеется, захлебываясь хриплым хохотом.
Лети, солнышко, — неожиданно тепло. — Только не вниз. Она выберется. Я прослежу.

Хоши делает последний взмах, разрывая плотную пленку воды, чтобы успеть спросить у странной незнакомки с необычным голосом о том, кто она, но девушка исчезает, словно не было ее вовсе на берегу этого темного озера.
Незнакомец стоит неподалеку, качая головой, и в нахмуренном взгляде читаются укоризна и волнение.

Хоши делает шаг, неожиданно легко и просто, и за спиной разворачиваются крылья, отливающие синим в отблесках солнца, поднимающегося на востоке. Хоши распрямляет спину и поет, голос ее крепнет, набирая силу, утерянную за долгие годы молчания. Странный незнакомец кивает, и в уголке губ ей на мгновение чудится улыбка.

Хоши просыпается в пустой квартире, но ветер перемен гуляет по дому, играет мелодию на изящных колокольчиках, повешенных кем-то у входа, и больше нет места тишине.

*Синица на руке*

Летта приходит в себя на лавочке внизу Андреевского спуска, а вокруг цветут десятки каштанов.
Какого черта — вскидывается девушка, не понимая куда делась гадалка и странно знакомая Хоши.
Плохо тебе стало, милая. Совсем ваше поколение к жизни непригодное стало, вот в наши годы, — причитает старушка, продающая книги рядом.
А Где — Летта показывает на закрытую дверь с ободранной вывеской.
Гадалка Так закрыто давно, уже года два. Никто помещение не выкупит, дорого больно тут. Вот в наше время, — старательно заводит свою песнь бабуля, но Летта уже не слушает.

В голове подозрительно светло, учитывая выпитую бутылку вина, о которой девушка вспоминает с непонятным содроганием. Весенний ветер путается в волосах и в шуме далекой автострады слышится тихий голос: «Лети, солнышко. Только не вниз.»

Георгий Григорьевич, — уверенно говорит Летта в трубку, дрожащую от крика, — А не пойти бы вам к черту
Ветер поднимается, но объятья его нежны.
К черту всё. И всех, — улыбается девушка, почувствовав за спиной крылья свободы.

В перестуке колес поезда слышится тихий смех. Летта выходит на остановке, поднимая лицо к небу, усыпанному звездами. На протянутую руку садится синица, доверчиво выискивая зернышки.
Нет, хорошая. Не нужна мне синица в руках, да и журавль в небе не нужен. Лети, — улыбается Летта.

Поезд двигается дальше, меняя привычные пейзажи, привычные устои, привычные правила.
К черту, — шепот с улыбающихся губ, — Потанцуем

Источник

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *