Лицензия на убийство

 

Лицензия на убийство Мне двадцать два, и я так облажался. Сижу в этой коробке уже несколько недель. Скоро финал. Я это знаю. Но где я сейчас не очень понятно на картах такой координаты нет.

Мне двадцать два, и я так облажался.
Сижу в этой коробке уже несколько недель. Скоро финал. Я это знаю. Но где я сейчас не очень понятно на картах такой координаты нет. Когда я развозил по ночам пыльные вонючие стопки газет и продавал пресный кофе на стоянке словом, когда жил дома — даже толчок был больше этой коробки. Взаперти не особо радуешься жизни.
В середину воткнута труба, по которой бегает тепло. Сворачиваюсь вокруг нее, потому что распрямить ноги нереально. Я как червь. Расслабленное кольцо сфинктера. Отросшим ногтем делаю отметку двадцать четвертый день.
Знаю только, что скоро конец.
Догадываюсь по истошным крикам и мерзким воплям, которые с каждым днем все ближе. Словно обратное эхо, которое несется, увеличивается, а потом сносит с ног. Знаю, что мне не выбраться. Знаю, что еду мне дает Надя. Лучше бы просто дала. Знаю, что я идиот.
Ходить в коробке нереально. Чтобы ноги так сильно не сводило, раскачиваюсь из стороны в сторону по несколько часов в день. Маятник, мать вашу.
Сначала думал, что коробка это и есть наказание. Я буду медленно иссыхать, пока не превращусь в тонкое мертвое насекомое. Хотя довольно сложно стать бОльшим насекомым, чем я был при жизни.
Тряпка.
Когда мне ударило восемнадцать, пришли из главного Центра и вручили лицензию. Блестящую бумажку с четко прописанными правилами, печатью и окошком для цифры. Шрифт, интерлиньяж, цветовая гамма — все такое идеальное, не прикопаешься.
Накануне ночью я не спал.
Перед получением лицензии никто не спит.
Кроме тридцатников, но у них своя тема.
Завтра мне восемнадцать, дом погряз в липкой ночной тишине, а я глохну от стука двухкамерного. Бухает, словно кто-то бросает булыжники в воду.
Бом. Пых. Бом. Пых.
Когда тебе исполняется восемнадцать, ты получаешь лицензию на безнаказанное убийство. Можешь выбрать число от нуля до пятидесяти. Если перевалишь за цифру — ждет мученическая адская смерть. Твои страдания и крики окропят соседские могильники. Каждый, кто думает об этом, чувствует подползающую комьями тошноту.
Можешь уйти в касту тридцатников. У них нет ограничения на количество жертв. Но после тридцати пяти за ними начинается Охота. До тридцати шести не доживал еще никто. Хотя вру, Игорь сбежал в лес и успел зажечь свечи на своем торте, когда ему в горло воткнулся нож. Можно ли считать это везением Муравьи еще долго пировали.
Выбирают все.
У каждого дома спрятана лицензия.
И ты не знаешь, войдешь ли в число безнаказанно убитых или доковыляешь до традиционной смерти сам.
Люди боятся в их скошенный от сидячей работы позвоночник в любой момент может влететь пуля.
От кого угодно.
Безнаказанность провоцирует порядок.
Я не знал, что выбрать.
Телевизоры под завязку набиты кровью, расследованиями, маньяками, отрезанными головами. Эфирная сетка расписана по минутам, но продюсеры пихают, вталкивают, размазывают жесть. Люди глотают теплое информационное месиво с привкусом железа и улыбаются. Все привыкли к агрессии.
Я не знал, что выбрать.
Ноль жертв в окошке лицензии признак слабости. Это как прийти в стаю волков с куском мяса и добродушной рожей, и надеяться, что тебя не сожрут. Сейчас люди еще больше озираются по сторонам, но только для того, чтобы посмотреть, чем же занимаются другие.
Телешоу в реальной жизни.
Телешоу реальная жизнь.
Пятьдесят жертв балласт, с которым ты не чувствуешь безопасности. Только тяжесть. Да, пятьдесят разрешений на убийство хороший вариант для самозащиты. Но сама мысль о том, что ты можешь укокошить столько людей, дарит безумие. Ты почти неуязвим. Право имеешь, как по Достоевскому. И эта мысль о вседозволенности медленно разжижается, становится мягче и протискивается глубже. Ты таскаешься с ней.
Спишь.
Ешь.
Говоришь.
Конечно, чиркнув пятьдесят в окошке лицензии, ты можешь вообще свалить в горы и никого никогда не убить. Даже чердачного паука. Но, как говорят, если на стене висит ружье, значит оно когда-нибудь выстрелит. А когда оружие ты сам Ходячий автомат, что палит в лица
Я не знал, что выбрать.
Юношеский максимализм бил набат к истерике.
Все или ничего.
Все или ничего.
Никто не знает, какую цифру ты записал в бланк. Но всегда ставят на худшее на пятьдесят. Если скажешь, сколько там в числах груз таскать будешь не только ты, но и собеседник. Какие уж тут чистые отношения Люди вообще перестали друг друга слушать. Все думают о нависшем образе их личного Карателя.
В семь утра постучали в дверь. Мама пригласила двух мужчин из Центра пройти на кухню. Гладко выбритые, спокойные и даже не держат руку возле кобуры, как большинство. Чуть позже я узнал, что все члены Центра тридцатники.
Мы остались втроем. Все домашние столпились в другой комнате. Кажется, я слышал, как отец тяжело выдохнул.
Лицензия расплывалась перед глазами. То ли от недосыпа, то ли от нервного напряжения. Внутри перекатывался острый ком мыслей, цеплялся за аксоны и протаскивал их с собой, причиняя боль.
Парни из Центра терпеливо ждали, потягивая кофе.
— Вы читали Достоевского нужно было убить пару минут, пока была возможность убивать только их.
— Это про сверхчеловека медленно спросил громила.
— Нет, придурок, это про немоща, который сел после того, как грохнул бабку, — гоготнул второй.
Я стиснул зубы и поставил свое число в окошке.
Один.
Это мое все или ничего.
— Хм, а если придется мстить бросил сотрудник, с силой нажимая на печать и рассматривая мою цифру.
— Моя месть закончится моей же смертью, потому что найдется человек, который захочет мне отомстить, — я улыбнулся, представив, как киллеры носятся друг за другом в попытках быстрее уничтожить противника. А потом в схватку вливаются их дети. А потом внуки.
Бесконечная череда кровной резни.
— Насилие это твой друг, — заметил второй. — Человек стайное животное. А что делают звери
— Делят территорию, — закончил напарник. — Идем, хватит философии.
Так, с правом на одно убийство я прожил до двадцати двух. Честно, я хотел выделиться из агрессивной трусливой толпы, которая каждую секунду ждет подвоха. Ходить с осознанием возможной скорой смерти от рук городского сумасшедшего проще, чем таскаться обрюхаченным бесконечными мыслями о своем могуществе.
И все же сейчас я скрюченная шахматная фигура внутри коробки. В маленькую щель лезет закат оранжевый мазок солнца на розовой палитре. Я закрываю глаза. Коробка сужается над головой, превращаясь в имитированный гроб. Как же прекрасно небо.
Я гнал по ровному, вылизанному дорожниками, шоссе, попутно заталкивая в себя энергетик. Пара бессонных ночей из-за девушки-истерички и долгов в магистратуре выкачали все силы. Я ехал домой, чтобы рухнуть на кровать и застыть в таком положении на хороших десять часов.
Сообщение на мобильный, что валяется на соседнем сиденье.
Я отвлекаюсь.
Женщина влетает в лобовое.
Абсурдно, правда
Я мог бы уехать.
Отмыть кровь с зеркал. Вытащить волосы из радиаторной решетки.
Выпрямить погнутый номер. Замазать несколько царапин на дверце.
Я мог бы уехать и забыть.
Если бы женщина была одна.
Но их было двое.
Одна маленькая жизнь внутри.
Жизнь, на которою у меня не было лицензии.

 

Источник

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *