Когда Гамаюн летит с востока следом за ней приходит буря

 

Когда Гамаюн летит с востока следом за ней приходит буря Прекрати! Тёмные перья закрывали солнце. Красный петух гулял по лесу. Гамаюн плакала огненными слезами-жемчужинами горячий град побил

Прекрати!
Тёмные перья закрывали солнце. Красный петух гулял по лесу. Гамаюн плакала огненными слезами-жемчужинами горячий град побил пшеницу, разогрел реку, подбирался к хутору.
Прекрати, Гамаюн, спалишь деревню!
Птица утихла, глянула пустыми, выплаканными глазами, но града было не остановить. Чтобы унять красного петуха, Сирин поманила крылом ночь, щедрую на дожди. Та явилась чёрной птицей не в своё время, потушила соломенные крыши, но стребовала большую плату за неурочный час: велела Сирин лететь с рассветом на Сизое море и петь там, пока моряки не потеряют память, и корабли не пойдут в пучину.
Дурной монетой приходится за тебя расплачиваться, сестра, шепнула Сирин обессилевшей от слёз Гамаюн. Шепнула горько, но беззвучно: чтобы та не проснулась, не начала опять плакать. Дохну́ла на сестру теплом и полетела к Сизому морю. На полпути обернулась, увидала: сзади цветут серебряные цветы, впереди золотой пожар. Пригляделась, и радостно забилось сердце: это не пожар, это её Рарог летит навстречу!
Сошлись грудь на грудь огромные птицы: сияющий сокол и алопёрая сова с человеческой головой.
Празднуешь свободу улыбнулась Сирин, любовно оглядывая сокола.
Ненаглядная моя певунья, ответил Рарог, поворачиваясь спиной к солнцу, чтобы наглядеться на птицу. Напраздновался уже. Когда в Кукобой полетим
Не могу сестру так оставить, помрачнела Сирин. Вот успокоится, перестанет красного петуха каждую ночь пускать, пообвыкнется одна Тогда полетим.
Сколько дней так говоришь, отводя глаза, бросил сокол. А она всё никак не успокаивается.
А то ты Гамаюн не знаешь Сирин опустила голову, махнула крылом на запад: Посмотри, пришлось сегодня птицу-ночь звать, чтобы дождём умыла
Помолчали. Сокол мотнул головой, огненные перья разбросали лимонные блики. Следом и Сирин стряхнула печальные мысли, забыла о сестре на минутку и закружилась с Рарогом в великом танце. Долго летели они крылом к крылу. В Изрубье, что случилось у них по пути, мёртвая вода стала живой на седмицу, над Яблоневым впервые с зимы разошлись тучи, а за Ледяным Переделом зацвела, наконец, черёмуха.
***
Майя проснулась, хватая губами воздух снова приснилось, как падает в огненное море. Минуту лежала, успокаиваясь. Села в кровати, спустила ноги на холодный пол, нашарила тапки.
И тут накатило. Вспомнила. Захотелось упасть обратно, лицом в подушку, закутаться в одеяло, ни о чём не думать, ни о чём не помнить… Захотелось заплакать, но и слёз уже не было все выплакала за неделю. Только ненависть осталась чёрной жирной сажей на дне души. Не достать её, не вымести, не загасить. Жжётся.
Майя надавила кулаком под грудью болью перебить жжение, сжала губы и поднялась. Нет больше времени горевать. Сегодня или никогда.
Дотянулась, погладила шершавый чёрный футляр. Гитара отозвалась гулом тихим-тихим, на грани слуха. Майя отёрла щёки, слабо улыбнулась. Сегодня.
***
Гамаюн отяжелела, зачахла в гнезде. Сирин улетела исчез огонь, осталась одна тьма кругом, дух лежалой хвои, прелой падали.
Шевеля губами, задумывая новую песнь, Гамаюн грузно снялась с ветки. Едва не упала: отвыкла летать, ослепла от слёз. И всё-таки почти у земли выровнялась, пошла над густой травой, над кустами ежевики. Взлетела под кроны, распласталась крыльями под стрекозино-синим еловым шатром.
Влажный ледяной воздух сбивал с перьев пух, смывал сажу. Гамаюн металась по полянам, рвалась под берёзовыми куполами, вилась в калинах. Долго летала по чаще, до самой зари. Но вылетела из леса навстречу солнцу почти прежней речной чёрной ласточкой, быстрокрылой певчей птицей, темноглазой, золотоволосой вестницей.
Махнула крыльями над озером густая печаль сорвалась с души в воду, поднялась высокой глухой волной. Гамаюн свечой ушла вверх, в малиновое небо, к раскалённому солнцу, складывая песню-проклятье.
***
Рома взял Иру за руку, посмотрел в глаза зрачки в зрачки:
Так и будешь казниться, Ирка
Ирина не отвела глаз, но нахмурилась и закусила губу. Пробормотала:
Сестра всё-таки.
И что же теперь Братьям и сёстрам запрещаются отношения
Да что ты Хотела сказать «ерепенишься», да прикусила язык. Быстро добавила: говоришь такое Просто переживаю за неё.
Я тоже переживаю, кивнул Ромка. Отпустил Иру, обхватил себя руками. Но как жить с тираном, Ирка
Она не тиран! вспыхнула Ирина.
Рома отвернулся. Глядя в окно, в утренний ясный свет, глухо сказал:
Она слишком сильная, твоя сестра. Ей нужен тот, кого она сможет построить. А мне это претит! голос взлетел, чуть-чуть и сорвётся на визг. Рома сглотнул, выдохнул, ровно продолжил: Ты не переживай за неё. Она любого очарует, ты ведь сама знаешь. Иногда мне кажется, она колдунья. И тебя зачаровала И меня.
Ира подошла к окну, обняла Рому сзади. Он стоял, закаменев, глядел прямо перед собой. Долго молчал. Наконец сказал, опасливо и тоскливо:
Иногда кажется, что она всегда стоит за моим плечом. И за твоим тоже. Как будто она видит нас постоянно, как будто постоянно нашёптывает на ухо
Да что ты за ерунду говоришь, поёжилась Ирина. Прижалась к его спине щекой. Невнятно пробормотала: Всё будет хорошо
Дунул ветер; в комнату влетел молодой берёзовый листок, облака открыли солнце, и по Ромкиному лицу пролетел стремительный жёлтый луч. Он наконец улыбнулся, и Ира улыбнулась в ответ.
***
Синекрылая Гамаюн мчалась к Кукобою. Под крылом уже запестрели камышовые крыши, когда песня сложилась до последнего куплета, когда все строки встали на место, и колдовство слова начало набирать силу. Откликаясь на первые звуки, зачастил дождь. Небо стянуло тучи к липам с краю деревни. Гамаюн села на околицу у восточных ворот, закуталась в перья. Близко не подойдут, не посмеют; а издали примут за молодую ель, срубленную и прислонённую к ограде.
День шёл к полудню; на широкой деревенской площади укрепляли на столбах свечи, раскладывали травы, рассыпали пахучие луговые цветы. Гамаюн хотелось есть, чёрные слёзы и долгий полёт иссушили тело и силы, но до песни нельзя было и макового зёрнышка, иначе не послушает её колдовство.
Укрылась в перья ещё крепче, один глаз зажмурила подремать, другим зорко глядела в небо, чтобы ни одна пичуга не юркнула незамеченной.
…Когда набралась сил, очнулась Кукобой кутали прозрачные сумерки. Зажигались деревенские огоньки, разгорались праздничные свечи. Вся деревня стянулась к площади, притихшую, тёмную Гамаюн никто не видел. Она расправила крылья, заслонилась от золотого костра, подалась в тень, оберегая перья от рубиновых искр. Ждать оставалось недолго
***
Майя стремительно шагала к клубу, глядя перед собой сухими глазами. Ромка не вспоминался больше сам по себе; вспоминалось общее, крылатое, солнечное, опалявшее глаза, жаром дувшее на кожу. Майя поддёрнула лямку чехла, поднесла к лицу красные ладони в волдырях и царапинах. Ладно Ладони ничего; главное пальцы целы и голос не сел от слёз.
Всё утро, весь день промаялась, думая: стоит ли пытаться вернуть, стоит ли поговорить с ним хоть раз Но из дома выходила уже с решением: нет. Говорить она с ним больше не будет, а только споёт последнюю песню Рома поймёт, да повернуть уже будет поздно
Ладони и щёки покалывало от волнения. Твёрдой рукой Майя потянула на себя тяжёлую дверь. Сжала кулаки, вздёрнула подбородок, почти побежала к лестнице, когда её окликнули:
Девушка! Девушка, вы участник или зритель
Участник, бросила Майя, сжимая ребристую лямку.
Фамилию скажите, попросила регистратор, роясь в груде бейджиков и заявок.
Майя открыла рот, чтоб ответить, и как споткнулась: наткнулась взглядом на плакат над лестницей. На алом фоне иссиня-чёрная птица с золотым хвостом. Над птицей «Фестиваль авторской песни». Под «Гамаюн».
Фамилию скажите, повысила голос регистратор.
Не сводя глаз с птицы, Майя отрешённо ответила:
Майя. Гаврилова.
И спросила, ни с того ни с сего, вырвалось оттуда, где глубоко внутри жглась и шипела сажа:
А Роман Рогов пришёл уже
Женщина глянула на Майю, пробежала списки.
Нет ещё. Партнёр
Нет. Майя тряхнула головой так, что взлетела чёлка. Нет, конечно!
Схватила свой бейджик и скорей пошла в тень, к лестнице. Украдкой провела ладонью по плакату с чёрной птицей. Он оказался пыльный и горячий видимо, нагрело за день через окно. Материя на ощупь была как бархатные перья тёплой, большой птицы.
Майя пробралась за кулисы, достала, настроила гитару, выглянула сквозь щёлку в зал. Техники уже проверяли софиты, сцену заливал слепящий, стальной свет. В зале потихоньку собиралась толпа, мигали светлячки телефонов.
Гаврилова Где Гаврилова Ты первой выступаешь!
Майя обернулась на голос. Кивнула, но тут же спохватилась:
Нет! Не могу первой! У меня партнёр не пришёл!
В заявке сказано, ты одна играешь.
Нет! Я не могу первой! отчаянно воскликнула она.
Да не волнуйся ты так
Не могу!
Ну тогда если только перенести тебя на самый конец.
Да Пусть в конце
Выходить будешь вот оттуда. Из-за правой кулисы.
Майя послушно отошла, куда сказано, прижала к себе гитару, уселась ящик. Прямо напротив, в другом конце сцены светилось маленькое окошко. К вечеру небо расчистилось, и сквозь пыльное стекло били, щекоча лицо, пронзительные, горячие лучи заката.
***
Рарог опустился на столб посреди костра. Толпа взорвалась радостным криком сам солнечный сокол явился на праздник в Кукобой! Следом, неся ласковую вечернюю прохладу, опустилась серебристая Сирин. Покружила над костром и замерла на ветке старого дуба.
Вокруг костра завели хоровод; вынесли гусли, на почётном месте у огня уселся дремучий старец. Зазвенели струны. Песня вместе с пламенем взвилась в небо. Гамаюн, увидав, что толпа оживилась, слетела с околицы и, сливаясь с бархатным небом и шёлковой травяной мглой, скользнула к костру.
Сокол сиял, впитывая блеск пламени. Смотреть на Ророга было больно, но отвести глаз Гамаюн не могла: так и глядела, вытирая крылом колючие слёзы; всё вокруг расплывалось в мареве.
А потом, вздохнув, тихонько запела. Звуки вплетались в перебор гусель, в тёмный шелест леса, в далёкий гром и говор толпы…
Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,
Оттого что лес моя колыбель, и могила лес,
Оттого что я на земле стою лишь одной ногой,
Оттого что я тебе спою как никто другой.
Никто из людей до того не ведал, как поёт Гамаюн.
Моряки слышали рулады Сирин, волны и небо слушали колыбельные Алконост, храбрецам и царевичам доводилось услыхать крик Жар-Птицы, но никто из людей не ведал, как поёт Гамаюн, не слышал. А кто слышал тот больше человеком не был.
Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей,
У всех золотых знамён, у всех мечей,
Я ключи закину и псов прогоню с крыльца
Оттого что в земной ночи́ я вернее пса.
Отвергнутая Гамаюн вела песню, щурясь от слёз и искр, глядела на пламенного Ророга, но никак не замечала, к кому повернулся её возлюбленный сокол
***
Гаврилова Майя! На сцену!
Голова кружилась; слова путались, а пальцы подрагивали, зажимая гриф. Майя поднялась со своего ящика. В лицо хлынул алый кровавый свет.
На ватных ногах выбралась в перекрестье прожекторов. Пахло горелой пылью на софитах, от кулис шёл дух увядших цветов, грима и канифоли, из зала несло сладкими духами. Майя наклонилась к гитаре, быстро вдохнула привычный запах лакированного дерева. Почти успокоилась, выпрямилась, перебрала струны. Обвела взглядом зал. Неужели не пришёл.. Не мог не прийти…
Пришёл. Нашла, наконец. Глядела целую секунду, не отводя глаз. Тихонько вздохнула. Запела.
Я тебя отвоюю у всех других у той, одной,
Ты не будешь ничей жених, я ничьей женой,
И в последнем споре возьму тебя замолчи!
У того, с которым Иаков стоял в ночи.
***
За гаданием, пением, хороводами самая короткая ночь минула незаметно, а когда занялось утро, с востока брызнуло не солнечным светом, а синей мглой, и запахло сожжённой травой и осенним морем.
Говорят, когда Гамаюн прилетает с восхода, за ней приходит буря.
Гамаюн не знала об этом поверье людей. Но в этот раз и вправду вела за крыльями ураган, сокрушающий солнце.
В последний миг перед тем, как буря накрыла небо, Гамаюн заметила, как плеснул крыльями Рарог, закрывая большую серебристую птицу. Она в мгновение поняла, кто была та птица. Но песнь-заклятие, песнь-разрушение уже поднималась к небу. Поворачивать было поздно.
Но пока тебе не скрещу на груди персты
О проклятие! у тебя остаешься ты:
Два крыла твои, нацеленные в эфир,
Оттого что мир твоя колыбель, и могила мир!
Автор: Стрельченко
Группа автора: писателя Технари-колдуны

 

Источник

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *