Звали её не Машей, а Марусей, и только этим обиженным, много раз и многим людям повторенным фактом ей удавалось на мгновение привлечь к себе внимание

 

Звали её не Машей, а Марусей, и только этим обиженным, много раз и многим людям повторенным фактом ей удавалось на мгновение привлечь к себе внимание В детском саду она вела себя не сказать

В детском саду она вела себя не сказать чтобы очень примерно, но и не шалила, с остальными играла, но тесную дружбу ни с кем не водила, а на утренниках получала маленькую, хотя и не вовсе бессловесную роль. Годы спустя, глядя на фотографии, родители и выросшие дети с трудом вспоминали имя девочки с бесцветными и тонкими, как проводки, косичками, схваченными круглыми, несоразмерно большими белыми бантами. Вспомнив, они с добродушной усмешкой восклицали: «А, это та, которая не Маша». Больше о ней сказать было нечего. В школе Маруся училась серединка на половинку: в начальных классах пятёрки и четвёрки со значительным перевесом в пользу последних, потом в изрядном количестве появились и тройки. Вроде бы даже она была неглупа, только рассеянна и как-то беспредметно мечтательна. Любимым занятием её было сидеть с неподвижными пустыми глазами и думать, думать, думать… Когда её прерывали и спрашивали, о чём именно она думала, Маруся слегка краснела и отвечала: «Ни о чём». Можно было бы решить, что это оттого, что в мыслях у неё содержалось нечто, на её взгляд, постыдное, или просто она была очень застенчива, а потому не хотела ни с кем делиться даже самыми безобидными своими фантазиями. На самом же деле Маруся просто не знала. Мечты её были какими-то водянистыми, смутно-приятными и похожими на ошмётки сладкой ваты или медленно плывущие, бесформенные салатовые и бледно-розовые пятна. И всё-таки почему-то они занимали её куда больше, чем то, что происходило в реальности. Действительность казалась Марусе каким-то полусном, чем-то несущественным и тусклым, преддверием чего-то но чего Непонятно, да и не стремилась она к тому, чтобы понимать.
Отца Маруся практически не помнила. Мать удовольствовалась старомодной ложью про то, что он космонавт и улетел на орбиту, а она не приставала с расспросами, как не пыталась доказать или опровергнуть существование Деда Мороза. Когда ей было девять, отец умер не то от опоя, не то от пневмонии. Мать взяла её с собой в церковь на панихиду. Покойник весь вжался в белые подушки, словно бы ему было стыдно, что он лежит здесь, посреди полупустой церкви в этом неуклюжем деревянном ящике совсем без движения и с этим несуразным картонным ободком на голове, а священник над ним слишком уж старательно машет кадилом, и какие-то люди, вроде бы даже знакомые и родные, сгрудились и смотрят, и кто-то, как будто бы плачет. Маруся мяла в руках дешёвую парафиновую свечку, бледную, как венка на запястье, и мечтала. Потом все стали подходить к гробу, целовать «новопреставленного раба Божия» в лоб, многие задерживались, глядя на него, и что-то шептали. Маруся тоже подошла, приложилась губами к восковой коже и побыстрее вернулась на место, ощутив внезапное смущение. Лица покойника она не запомнила.
В одиннадцать лет у неё появился простенький сенсорный телефон, а вместе с ним и постоянный доступ к интернету. Плоский прямоугольный ящичек с неведомой, волшебной начинкой, которая оживляла образы чего-то далёкого или вовсе несуществующего, готов был послушно выложить весь мир на её ладони. Но почему-то из всего мира Маруся выбирала популярные сериалы, блоги об одежде и паблики с рецептами различных диет. На этой почве у неё даже появились подруги. Ни одной близкой, впрочем, среди них не водилось: обычно Марусю просто брали с собой за компанию, когда шли в кино или гулять, вроде как складной зонтик или смирную собачку не мешает, ну и пусть будет. Общаться с ней один на один было невыносимо скучно: говорила она мало, глупо, косноязычно и монотонно, чаще всего невыразительно поддакивала собеседнику, а молчала до того тяжело и невнимательно, что даже телевизору стало бы рядом с ней неловко. Мальчиков она иррационально боялась и думала о них, как бы как о каких-то инопланетянах не то бессмысленно враждебных, не то великодушных и прекрасных.
Ей, впрочем, однажды случилось выдумать себе, что она влюблена потому что вроде как принято было у девочек быть в кого-то влюблённой. Андрей нравился многим, так что Маруся тихо, но добросовестно ревновала, на уроках не сводила с него глаз, а по ночам иногда даже плакала в подушку. Однако вскоре ей стало казаться, что в её любви чего-то не хватает, что она какая-то невзрачная, убогонькая и замызганная, словно подъезд хрущёвки. Маруся не нашла ничего лучше, как объясниться в своих чувствах.
Удобный момент представился ей довольно быстро. Она всегда уходила из любого кабинета раньше всех, потому что очень боялась замешкаться и остаться наедине с учителем. То же самое, разумеется, было и с последним уроком, только теперь после него Маруся под любым предлогом старалась подольше побыть в раздевалке, чтобы видеть, как Андрей будет уходить. В тот день его, по всей видимости, задержал кто-то из преподавателей, и ей пришлось ждать очень долго, где-то полчаса, так что все уже разошлись. Когда Андрей наконец появился, Маруся окликнула его и без выражения, словно затверженное наизусть, но непонятое стихотворение, отбарабанила признание. Андрей покраснел и, не глядя на неё, пробормотал нечто невразумительное что именно, тут же забыл, но почему-то ему ещё очень долго было за это стыдно. Он поспешно ушёл, а Маруся не стала его догонять. На следующий день всё было по-прежнему. Вечером она решила, что больше не влюблена.
Маруся взрослела, глотая сериалы и просматривая профили знаменитостей в соцсетях, и в ней всё больше крепло ощущение, что она не живёт, а живут другие, и что у неё не жизнь, а какой-то липкий и нелепый сон, в котором её только беспрестанно толкают в столовой, просят передать за проезд и спрашивают на уроках всякие ненужные вещи. Люди вокруг вели себя непонятно, не так, как ей мечталось и как, казалось, было бы правильно, отчего она то приходила в отчаяние, то начинала идеализировать окружающих, приписывая им вовсе не свойственные достоинства. Даже когда Маруся смотрела по сторонам на ряды панелек, деревья, трассу, автобус и собственную школу, то мысленно, в собственных глазах, старалась словно бы наложить на картинку инстаграмовский фильтр, до того всё ей виделось неподходящим, раздражающим, невыносимым.
Мысль о том, что всё вокруг так уродливо, тускло и неправильно из-за того, что она сама некрасива, появилась в марусиных мозгах так же естественно и плавно, как одно время года здесь, в заросшей пепельно-зелёными лесами средней полосе, сменяет другое. Она смотрела на фотографии актрис, моделей и манерных блогерш с нарисованными лицами, которые были так непохожи на неё и женщин, окружавших её, мечтая, что когда-нибудь станет такой же: будет так же двигаться, говорить с таким же уверенным, широкоротым, чуть снисходительным выговором, и жизнь её будет совсем-совсем другой, настоящей, сочной.
Карманные деньги, которые мать во что бы то ни стало выделяла ей из зарплаты, надеясь хотя бы так компенсировать отсутствие общения, Маруся тратила на копеечные лаки для ногтей, яркую помаду, какая подешевле, и одежду. Стоимость последней зачастую требовала отказа от обедов, что Марусю нисколько не расстраивало, ведь она решительно намеревалась похудеть, хотя вовсе не была толстой. Диеты из интернета обещали эффект через полгода, три месяца, иные и через пару недель. В первые дни она соблюдала их неукоснительно, даже с излишним рвением, но по прошествии некоторого времени срывалась и объедалась совсем уж безобразно. От этих скачков Маруся вскоре действительно стала полной, и оттого её стремление к идеалу сделалось навязчивым, а контраст между периодами воздержания от еды и минутами обжорства болезненным и приводящим в отчаяние.
Измученная диетами, Маруся привыкла ко многому, а потому долго не обращала внимания на частые кровотечения из носа, слабость и синяки, которые то и дело появлялись по всему телу, хотя она вроде бы ни обо что не ударялась. Подругам, в сущности, не было до неё дела, а мать работала целый день и возвращалась домой измотанной до крайности, поэтому не обращала внимания на состояние дочери. Лишь когда, сдав все ОГЭ, Маруся, несмотря на тёплую погоду, сильно простудилась, у неё ужасно опухли дёсны, и на третий день болезни она не смогла встать, мать забеспокоилась. Врач скорой, немолодая бледная женщина с неряшливо осветлёнными волосами и в несуразно-яркой, совсем новой синей форме, осматривала её недовольно и торопливо, словно бы как симулянтку может, потому, что температура не поднималась выше 37,5. Она устало сказала, что ничего особенного нет, и можно было бы просто отдохнуть, как следует, а потом пойти в поликлинику. Мать напрасно пыталась её задержать. На следующий день она отпросилась с работы и повезла дочь на такси в больницу. У Маруси взяли кровь на анализ, осмотрели. Ещё через несколько дней ей поставили диагноз «острый лейкоз».
Мать отказывала себе во всём, унижалась, выпрашивая деньги у знакомых и друзей, суетилась; даже будучи вообще очень тихой и покорной, скандалила в различных инстанциях. Она как-то вся подобралась, напряжённо сжалась, словно пружина, и черты у неё стали резкие и злые. Маруся же продолжала жить, как прежде внутри себя, словно бы отделившись от тела, которое кололи, кормили лекарствами и накачивали чужой кровью. Руки её, хоть и дрожали, были в состоянии держать смартфон, а потому неопределённое беспокойство если и зарождалось, то быстро утихало: знакомая информация возвращала ощущение, что всё нормально.
Когда ей становилось лучше, она даже выходила гулять. Подруги относились к ней всё с тем же пренебрежением, но почему-то только сейчас Маруся смутно начала это чувствовать. Ей стало хотеться, чтобы её спросили, как у неё дела, как она поживает и что думает о том-то и о том-то, но никто её ни о чём не спрашивал. Тогда она сама начинала рассказывать какие-то пустячные вещи что ей снилось или какая еда была у них с матерью на обед. Её слушали удивлённо и с лёгким раздражением каким-то подспудным стыдом из-за того, что человек, оказывается, может быть так глуп.
А знаете, сказала однажды Маруся с кривоватой застенчивой улыбкой и визгливым, каким-то стеклянным смешком, у меня рак. Настоящий.
Её слова не то приняли за шутку, не то очень захотели принять. Никакой реакции не последовало.
Вскоре после этого она окончательно поселилась в больнице и перестала выходить. Весь день Маруси теперь занимали различные медицинские процедуры, которые она переносила с редкостным терпением, поскольку знала, что в конце концов её на несколько часов оставят в покое, и можно будет мечтать или смотреть что-нибудь в телефоне.
Много ли, мало ли прошло времени, Маруся не знала. Она привыкла к палате, к то и дело сменявшимся соседям, к процедурным и гулким кафельным коридорам. Когда ей сказали, что её выписывают, в ней шевельнулось недовольство от необходимости менять привычный уклад, куда-то идти и делать что-то, пусть и немного, но всё-таки новое. За последнее время сил у неё в теле стало значительно меньше. Мать принесла ей к выписке дорогое шёлковое платье, которое повисло на костлявой фигуре испуганно и смешно, заказала такси. Лицо у неё сделалось страшным, испитым, глаза ввалились и покраснели, а болезненно-предупредительная ласковость, с которой она обращалась к дочери, доставляла той лишь неловкость. На докторов мать почти не смотрела, словно бы её одинаково ранили и их равнодушие, и их жалость.
Дома, в ставшей чужой квартире, Маруся скинула с себя платье и, пока мать, уставшая держать лицо в больнице, беззвучно всхлипывала в ладонь на кухне, подошла к ростовому зеркалу, которое всю её жизнь стояло в их общей комнате. В отражении застыл кто-то незнакомый, какой-то нескладный широкий скелет с оттопыренными ушами, сероватым ёжиком на голове и маленькими невнятными глазами. Марусю удивило, что она всё равно была словно бы полной, хотя вроде бы так сильно потеряла в весе. Она легла на кровать и уставилась в трещинку на потолке. Вдруг ей вспомнилась одна диета. Маруся достала телефон, нашла сайт, на котором её вычитала, и вновь пробежалась глазами. Сногсшибательный результат должен был наступить через четыре месяца. Маруся лениво подумала о разговоре между доктором и матерью, который случайно подслушала некоторое время назад.
«Четыре месяца… Осталось два, максимум три. Это что же получается Это я, значит, так никогда и не похудею..»
Она скосила ищущий взгляд вбок. Там стоял старый деревянный некрашеный буфет с застеклёнными дверцами, и в этих огромных его глазах отражалось заходящее солнце, готовое скрыться за соседним домом. Буфет словно бы смотрел на Марусю в ответ и вместе с ней молчаливо недоумевал: «Как же так вышло»
Автор: Звездочётова
Группа автора: Проигрыватель

 

Источник

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *