Про наше нескучное детство

Про наше нескучное детство Во что мы играли детьми Морской бой на уроках, когда скучно. В войнушки в лесу играли, места было много, играли целыми днями, брали в плен другу друга, допрашивали.

Во что мы играли детьми Морской бой на уроках, когда скучно. В войнушки в лесу играли, места было много, играли целыми днями, брали в плен другу друга, допрашивали. Ну, в мяч там, в бадминтон еще. Резинки, классики. Ну, или там побить кого-то, кто плохо себя ведет — помню, сама на разборки к пацанам ходила, одному бровь рассекла (он был старше меня), так у него шрам так и остался. А он потом пацанов подговорил, поймали меня и вместе так отдубасили, что места живого не осталось, по лицу не били, но все остальное было синим. А мать меня и спрашивает, что же это такое за ужас, а я говорю да ничего, чепуха, с дерева упала )) Короче, родители и не знали, что у нас там творится. Ну, а еще я играла в психолога, только тогда я еще не понимала, что это про психологию. Лепила фигурки из пластилина, и они у меня вели разные диалоги. Я, конечно, это все озвучивала в ролях, с театральным надрывом. Были плохие герои и хорошие. Хорошим я сочувствовала, а плохих мы перевоспитывали. Если перевоспитание не помогало, то «плохиш» просто прихлопывался ладошкой, сминался и лепился заново (да умоются кровью усомнившиеся в нашем гуманизме). Неудачный экземпляр, так сказать, пускался на утиль. Шел на разборку. И так до полного исправления. А мой друг Славик все лечил кукол. Разденет, уложит в ряд и делает уколы. Врачом потом стал, уехал в Мюнхен, там до сих пор и живет, делает людям уколы и имеет 30 процентов акций фирмы. Изредка приезжает в Украину со своим сердечным другом немцем, похожим на девочку, таким, с длинной челкой, и здесь его ко всем ревнует. В последний раз Славик, когда приезжал, подарил мне духи. Сказал, что подбирал под мой «романтический характер». Так и сказал. Я не была, конечно, согласна про характер, но парфюм взяла. А еще помнится, классе во втором Славик, тогда еще «правильный», традиционно сориентированный Славик, внезапно подкравшись, нагло меня поцеловал, после чего я учинила крик и чуть не вычеркнула его из-за такого огульного предательства из списка друзей. Но потом мы помирились, и он меня больше не целовал. И зря. Конечно, эти смазливые мальчики-немцы с челками уже потом пошли. Но все-таки. Думаю, я тогда таки погорячилась. А еще один наш друг — Витька тогда, в семидесятые, сделал телескоп, чтоб смотреть на Луну. И мы по очереди смотрели. Было страшно интересно. В том смысле что было одновременно и очень страшно, и очень интересно. Страшно, потому что все-таки неведомая планета, мало ли что. И по этой же причине было интересно. Витька потом инженером стал. Только этот никуда не уехал, остался жить здесь, отчаялся, конечно, но это не помешало ему растолстеть и даже иногда делать мне комплименты по старой памяти. Наташки уже нету, умерла от жизненных излишеств в возрасте Мерилин Монро. И я злюсь на нее, что она оставила меня одну среди этих стареющих, лысеющих и не всегда успешных толстяков. Но самым первым ушел Ярик, случилось это десятью годами раньше, до Наташки. Свое решение уйти он принял сам. Я так и не успела попросить почитать у него Кастанеду и поговорить о том, что он видел там, в своих нездешних красочных мирах. Была еще Марина, папа у нее был капитаном дальнего плаванья, она всегда ходила в красивых заграничных платьях, которые просвечивались на солнце, и мы, девчонки, всегда ей завидовали. Как-то мы играли в «столовку», и Марина по-всамделишнему приложилась к пасочкам, сделанным из песка и грязи. Человек был слишком юн и не врубился, что кушать пасочки надо было понарошку. Мы оттянули ее от импровизированного стола и поволокли к ближайшему корыту с водой. Песок заставили выплюнуть, а остальной, который она упрямо пыталась заглотнуть, мы повыковыривали пальцами. А потом умыли ее прямо из корыта. Грязь, смешанная с водой, текла прямо на ее красивое просвечивающееся платье, капала на траву и на нас. Все это было нормальным и в порядке вещей. А когда Марина вышла из возраста поедания грязевых пасочек, она принесла для нашей девичьей оравы заграничную пилочку для ногтей и научила нас ею пользоваться. Она так тогда и пришла к нам гордо ступая, вытянув вперед руки под прямым углом к туловищу, демонстрируя свои заостренные коготки и махая ими перед нашими лицами. Мы изумленно застыли и ахнули. Каким-то образом мы сообразили, что перед нашими глазами сейчас главное женское оружие, которое нам сильно пригодится в будущем. Пилочка была великодушно отдана на откуп толпе (не у всех ведь папы плавали!), и мы все тут же начали наводить красоту. А потом Марина выросла, вышла замуж, и у нее пошли рождаться одни девочки, они ходили в таких же красивых платьях, и муж очень злился и грозился ее бросить, и нам ее было жалко. А потом она уехала, и мы про нее сейчас ничего не знаем. Был еще Костик. Костик спился, как и его отец. Жаль его, Костик был умным, хорошо учился и никогда никого не обижал. Он всегда улыбался, и от этого у него всегда были прищуренные глаза. Ленька стал ментом. Аделька не может иметь детей. Зато у Светки, ее сестры, их куча. Паша отрастил пузо и стал зажиточным сельским куркулем. Он давал мне в школе кататься на его мопеде. Кататься на мопеде это была сказка. Паша в отрочестве был несколько неказист, но остер на язык, чем мне и нравился. Ну, и мопед, конечно, свою роль сыграл тоже. Моя мать нашла Пашины фотографии и взбесилась, потому что Пашина мать была «простой прачкой», а моя родительница не была столь простой (а мой второй родитель был еще более не прост), и поэтому мои «предки» не хотели для меня такой «простой» судьбы. Пашу было приказано забыть. Я была послушной девочкой. Я таки забыла. Паша бы удивился, читая сейчас эти строки.
А потом мы выросли. И вместе с нашим взрослением исчезли все наши игры и приключения. Остались только картинки в памяти.
Я не знаю, как мы все выжили, не поубивались сами и не поубивали друг друга. Мы все как минимум по одному разу тонули в речке, могли пойти пускать кораблики и свалиться в какой-нибудь шлюз, а потом непонятно как бывали спасенными своими товарищами, которые плавали не лучше нас. Мы что-то себе постоянно ломали, резали и отшибали. Уходили из дома утром на голодный желудок и возвращались, крадучись, когда стемнеет, волоча изорванные штанины или из последних сил приглаживая топорщащееся от грязи платье. Мы знали, что попадет, но экзекуция не бывала долгой, и к следующему дню все забывалось, и мы снова устремлялись к новым приключениям. Мы преодолевали по пути десятки километров носились лесами, посадками, полями, карабкались по бетонированным каналам, и отбегали от дома так далеко, что сейчас даже страшно подумать. Мы знали в лесу каждую травинку и различали все голоса птиц. Мы висели на деревьях гроздьями, как Робины Гуды, выглядывающие свою очередную жертву. Набивали полные рты какими-то грибами, потому что кто-то сказал, что это сыроежки, а, значит, их можно есть сырыми. Одни ягоды мы ели, а другие не трогали (Светка, кажется это волчья ягода! и Светка уже плюется этой самой ягодой, а потом спрашивает а почему волчья ее что волки едят). Мы очень рисковали, да. Но нам было очень нескучно. Слова «депрессия» не было в нашем лексиконе. Мы вообще думали, что все болезни придумали врачи. Когда же мы с вами заскучали, а
©Т.Арт

Источник

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *