Как-то я решила заглянуть на сайт небольшого городка, в котором родилась, и где прошла моя юность

Как-то я решила заглянуть на сайт небольшого городка, в котором родилась, и где прошла моя юность Я давно уехала из тех мест, и жизнь сложилась так, что за много лет я там ни разу больше не

Я давно уехала из тех мест, и жизнь сложилась так, что за много лет я там ни разу больше не бывала. Посмотрела фотографии обновлённого центра, почитала муниципальные новости, собралась уже уходить, как заметила яркий баннер: «За большое вознаграждение! Прошу откликнуться тех, кто родился в этом городе 12 ноября 1982 года! Или их родителей, или знакомых!» Дальше шли номера телефонов и адрес электронной почты.
На всякий случай перезагрузила страницу баннер остался на том же месте. 12 ноября 1982 года родилась моя дочь. И странная реклама возвращала к воспоминаниям к тесной палате на четыре койки, к красавице соседке, из-за которой разгорелся скандал…
Полночи я не спала. А рано утром уже звонила по номеру из объявления. Только назвала своё имя, как меня перебили:
Меня зовут Павел. Умоляю, давайте встретимся! Я прилечу к вам, где бы вы ни находились, на любом континенте, хоть в Антарктиде
Мы встретились на другой день после телефонного разговора. Павел прилетел из Таллина. Внешность его была необычной: черты лица крупные, как будто несимметричные. Он сильно прихрамывал на одну ногу и, даже сидя, склонялся на правый бок. И глаза большие, миндалевидные, ярко-зелёного цвета, с коричневыми точечками возле зрачка. Позже я вспомнила, что однажды уже видела такие глаза. Пока же просто слушала…
Павел
Из детства помню только интернат для таких детей, каким был я, то есть с ДЦП. У меня было несколько операций, но они мало помогли на скрюченных ногах я передвигался и без них. А больницы это было страшно: лежишь без игрушек, книжек, да что там, без листочка бумаги и карандаша и плачешь от боли. А на тебя вовсю жалуются соседи. Знаете, кого я никогда не забуду Санитарку, которая мыла полы у нас в палате. Однажды она погладила меня по голове и оставила на тумбочке простую карамельку. Я впервые в жизни заплакал от счастья. Нет, не от конфеты просто меня до этого никто никогда не гладил по голове.
А я ведь не был сиротой, как другие дети в интернате. Где-то жили мои родители. Позже, уже подростком, я нашёл документы в нашей канцелярии: видел и своё свидетельство о рождении, и все бумаги, которые они собрали, чтобы меня взяли в интернат. Проникнуть в кабинет руководства это было нетрудно, к тому времени я уже многое умел. Я не понимал, мучился, но больше никогда не плакал. Я писал родителям письма, много писем каждый день по письму. Откуда мне было знать, что все послания из нашего почтового ящика попадали не по адресам, а на стол к директору А ещё я учился, был лучшим учеником в классе. Какие-то спонсоры подарили интернату компьютеры. В нашей библиотеке я нашел книжечку «Бейсик». Так вот, на этом самом бейсике я научился программировать. В 17 лет меня взяли на работу в одну фирму на моё счастье, им зачем-то понадобился сотрудник с инвалидностью. Чуть позже разрешили ночевать в подсобке уборщицы, под лестницей, и я ушёл из интерната. Сиротам полагалось жильё от государства, но по документам я не был сиротой. Вначале я просто помогал программистам набирать тексты программ, потом решил задачу, над которой они долго бились. Потом в общем, долго рассказывать. Я окончил университет, в Германии прошел лечение, сейчас у меня своя фирма, целый штат «айтишников»…
Собственно, всё это не важно. Важно, что однажды я пришёл к той женщине, которая записана в моём свидетельстве о рождении в графе «Мать», и спросил:
«Как ты могла Ты же меня родила».
А она ответила:
«Мы хотели здорового ребёнка. Твоя болезнь только в год проявилась, сразу не видно было. Ты прости, я тебя не рожала, у меня не могло быть детей»
Что ты говоришь Откуда же я взялся
Мы купили тебя.
Она мне всё рассказала. Директора того роддома, с которым они договаривались, давно уже нет в живых. Кто привёз ей меня и забрал деньги, она не знает. Лица не помнит, говорит, что даже непонятно было, мужчина это или женщина. И тогда я сказал, что если в этом замешаны мои настоящие родители, я найду их и
«Я сказал ей, что убью их. Сам не знаю, как у меня вырвалось. Но я произнёс это, и она побледнела, повторила, что не знает, кто они. Я пообещал скорее себе, чем ей, что узнаю. По глазам понял она мне поверила. И лишь сказала может быть, они ни в чём и не виноваты»
Молодой человек всё говорил, говорил, и я слушала его рассказ, не шевелясь. Его лицо уже казалось мне прекрасным. Я перестала замечать какие-либо признаки болезни. Передо мной сидел со вкусом одетый мужчина. От него пахло хорошим одеколоном, и весь его вид, уверенность в себе вызывали скорее восхищение, чем жалость. Впрочем, и рассказывал он мне всё это не в поисках сочувствия.
Я смотрела на развёрнутую страницу его свидетельства о рождении и понимала, что этого не может быть. В тот день, 12 ноября 1982 года, в том маленьком городке родилось лишь двое детей: моя дочь и мальчик. Но мальчик не выжил. Женщину, которая его родила, звали Ида. Наша дружба была недолгой.
«Мне не нужно никакого вашего вознаграждения, сказала я Павлу. Я расскажу всё, что смогу вспомнить».
____
Мы лежали в одной палате то, что тогда называлось «на сохранении». Скандал разразился из-за крохотных свечек. Был вечер пятницы. Ида поставила в уголок на поддоннике две маленькие круглые свечки в незатейливых подсвечниках.
«Милочка, скоро шаббат, у нас такой праздник каждую неделю, когда приходит суббота, шепнула она мне доверчиво. Я должна зажечь свечи». Я кивнула с умным видом, хотя ничего не поняла. Ида зажгла свечки, а потом прикрыла ладонями глаза и что-то долго шептала.
«Знаешь, она отошла от окна и присела на краешек моей кровати, я просила Бога о лёгких родах для нас обеих. Перед шаббатом Всевышний обязательно услышит женщину. Он примет мою молитву. И ещё, сейчас открою тебе секрет скоро я буду зажигать три свечи. Понимаешь Три! Третья будет за малыша, который родится».
Я не успела ничего ответить. В палату буквально ворвалась целая делегация во главе с дежурным врачом. Кто-то загасил и выбросил в мусорное ведро свечи, кто-то закричал:
«Пожар решила устроить! Штраф будешь платить! На улицу рожать пойдёшь! Обычаи у них, видите ли! Здесь роддом для советских женщин! А не ваша, как она там, синагога!»
Я пыталась что-то сказать в её защиту, объяснить, что опасности нет, что свечки маленькие и в безопасных подсвечниках, что мы следили за ними. Но кто меня слушал
«Молчать или сейчас выпишу обеих!» отрезал врач.
Мы и замолчали.
То ли молитвы Иды не успели дойти по назначению, то ли просто так сложилось, но роды у неё были очень тяжёлыми. Её привезли в палату без сознания, долго и мучительно отходила она от наркоза. В тот вечер я первый раз кормила свою дочь, а нянечка мне шепнула, что у Иды родился мёртвый ребенок. Это было невыносимо. Вот так, в один день.
Павел слушал и смотрел на меня в упор, а мне говорить было всё тяжелее, мешал ком в горле:
Помню, как металась по палате Ида, как просила дать похоронить малыша, а ей отвечали, что это невозможно, что его чуть ли не по частям извлекали. Мужу её вроде бы показывали результаты экспертизы, я подробности не знаю. Когда Ида уходила домой, мы обнялись, и я ей сказала: «Ты такая молодая. Ты еще зажжешь три свечи обязательно». Что я могла Какие уж тут слова Я плакала, а Ида нет. Ссутулилась вся, сжалась как-то, с мужем, который её забирал, ни словечка не проронила. Вот, собственно, и всё. Больше мы не виделись. Несколько раз набирала её номер телефона, но никто не ответил. Вскоре я с семьей уехала из этого города и никогда больше там не была.
Спасибо вам, теперь я всё выясню сам.
Как Столько лет прошло.
Ничего, я найду способы, зелёные глаза Павла потемнели, коричневые точки возле зрачка слились с радужкой и стали не видны.
Надеюсь, вы всё-таки никого не
Не волнуйтесь.
Ида
Из окна мне виден порт, и кажется, что море совсем близко. На самом деле, оно не близко. Пешком далеко, а машины у меня нет. Поэтому я на море бываю редко, когда уж совсем невмоготу и хочется просто слушать волны. Море успокаивает. В те дни, когда удаётся погулять по берегу, я даже могу заснуть ночью ненадолго, правда, но без таблеток и капель. Я одинокая, подруг нет, уже привыкла. Иногда заходит в гости мой муж. Да, я всё ещё замужем, но мы не живём вместе. Разъехались по разным квартирам ещё в начале 90-х, почти сразу по приезде в Израиль. Наверное, так бывает: кого-то общее горе объединяет, а нас разъединило. Раза два в месяц мы встречаемся, пьём чай у меня на балконе. Прямо под балконом играют соседские дети. Мы смотрим на них и молчим.
Много раз за эти годы я предлагала ему развестись, чтобы он мог жениться, жить нормально семьёй. Он и слышать не хотел об этом. В общем, как когда-то говорила моя бабушка, «всё у вас, не как у людей».
В тот вечер он тоже попросил разрешения зайти перед шаббатом. Поэтому, когда в дверь позвонили, я открыла сразу. Но на пороге стоял не муж, а наш сын. Он назвался Павлом. Тогда он ещё не знал, что его зовут Даниэль. Я придумала ему это имя много лет назад, когда он ещё не родился. Не поняла сама, откуда взялись эти слова:
«Входи, сыночек. Я всегда верила, что Всевышний услышит меня, и мы встретимся».
Хотела ещё добавить, что скоро твой папа придёт, но Даниэль повторял «мама, мама», и у меня перед глазами всё начало расплываться. Потом был провал какой-то, не помню. Когда пришла в себя, до шаббата оставалось совсем немного времени мне нужно было зажечь свечи.
Тебе помочь, мама спросил Даниэль.
Я посмотрела на приготовленные заранее две свечи и сказала ему:
Да, сынок, достань в нижнем ящике третью свечу…
© Наталья Твердохлеб

Источник

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *