Мой львенок

Влюбился, дурак. Семнадцать лет мне было. А ей пятнадцать. Развитая. С грудью. Катя, Катенька, Катюша. В юбке. Из полка ГАИ. Дочь мента. Не Авария, глазки в пол. Челка, как у пони. В автобусе едем из Драмтеатра, а она мне руку в карман засунула и гладит. Всё вздыбилось. От волос до… Мука такая. Что ж ты, говорю, со мной делаешь И в губы. Ем прямо, наесться не могу. А она поманит-поманит и гонит. Я девочка еще, говорит. Нельзя так сразу, говорит. Была кокеткой, стала Снежной королевой. Меня уже из школы турнули. Отец пьет. Бурс уже. Мрак такой. И чувство гнусное, что скоро или посадят или убьют. Ты, говорю, мой лучик. Лучик мой, блядь. Но про себя. Спину держу. Лицо, то есть. Малолетка. Буду я… Нет так нет.

А снится, манит. Мини-юбка, декольте и такая, знаете, шелковистая молодость. Глаза зеленые. А сама на львенка похожа. Точнее, на львицу Налу, которую Симба любил. А я какой Симба В лучшем случае дядюшка Шрам — пройдоха с криминальными наклонностями. Горе-свергатель. Раз пошли на дискотеку в «Радугу». Катя туда первый раз пошла, а я не первый. Кругом весна, ручьи не журчат, но и говна почти не осталось. Цветы купил. Три белых розы. Банален был до ужаса. А «Радуга» — это ведь толковище, местный ринг. То с Зоной деремся, то с Железкой, то с Комсиком. Пять на пять. Как в хоккее. Пришли. Оплатил два билета. Скинули ветровки. Я обалдел. Катя белую блузку надела. Вырез, смекаете Просвечивает. И без лифчика. Рельеф. Ты чего, говорю, творишь Это ж «Радуга»! Через час все перепьются. И что — спрашивает. Тебе не нравится, как я выгляжу Я для тебя так оделась. И носиком шмыгнула. И крутанулась на носочках, юбочка вразлет.

Я застыл. Пятнадцать лет. Понравится мне хотела. Любит, видно. Неужели любит А если любит Если все-таки любит А я Не отходи, говорю, от меня. Вплела свои пальцы в мои. Нежность прямо. Разрыв аорты, бля, как писал один поэт. Мысль в башке мелькнула — уводи ее из «Радуги», дурак! Зачем тебе дискотека, если рядом такая Катя Не увел. Верил в себя. В семнадцать лет многие в себя верят. Пошли на танцпол. Токс-токс-токс, ки паса парадокс. Три шестерки. Это вот всё. Полумрак. Тени. «Тени в раю». Ремарк написал. Фашня ебучая. Гуляш по-сегедски. Что это за фигня, интересно, гуляш по-сегедски Протиснулись в центр зала, танцуем. Я в боксерской стойке танцую, фронтальной. Не знаю почему. А Катя плавно так, с бедрами. А я тогда сорокинским был. Наши не пришли еще. Зато цаплинские пришли. Мы в нулевые почти все на «Северном» кладбище рядками ляжем. Под черными гранитами. Смотрю — цаплинские мою Катю глазами жрут. Твари недоношенные. Заслонил ее от них. С другого бока стал танцевать. Те встали. Поплясать, типа. Смотрю — а вокруг одни цаплинские. Смотрю — сам Цаплин идет. Нож в заднем кармане нащупал. Суки, думаю, какие же вы все суки!

Смотрю — Сорокин в зал вошел. И Дюк. И Митя Весло. И Марат Лысый. И Вася Шанс. И Сережа Ниндзя. И Бизон. Выдохнул. Медляк включили. Прижал Катю к себе, волосами дышу. Вкусно. Она даже не поняла, по какому краешку мы прошли. Я тогда зоны не боялся. Вокруг все оттуда, чего ее бояться А сейчас боюсь. Не зоны, а того, что ее можно не бояться. Это ведь не люди уже, а почти смертники. Смотрю — Сорокин рукой машет. Подошел.
— Зоновские здесь. На улицу зовут. Иди.
Я замялся.
— Не могу, Миша. Я с девушкой.
— И чё
— Да ты посмотри! Ее раздербанят без меня.
— Не раздербанят. Я за ней присмотрю. Иди. Мне не по масти.
— Да знаю. Но ты уж как следует за ней присмотри. Её Катей зовут.
— Ты нас познакомь, а то закопытит.
— Лады. Пойдем.
Познакомил. Вот, говорю, Катя, это мой бригадир Миша Сорокин. За Бурсом смотрит и вообще. Он с тобой побудет, а я отойду ненадолго. Тут снова медляк воткнули. А Катя глазками сверкнула и говорит:
— Приятно познакомиться, Миша. Потанцуем по-дружески

Миша на меня посмотрел и положил ей руки на талию. Я, конечно, не придал этому значения, но в душе чё-то зашевелилось. Змея какая-то. Легко она… И Миша. Фигня полная. Подруга друга, считай — мужик. Поговорка есть. На улицу вышел. Пятерка зоновских стоит, кисти мнет. Наших четверо. Влился. Хрустнул шеей. Понеслась. Через пятнадцать минут вернулся в «Радугу». Наша взяла. Прилетело пару раз, но не солидно. На танцпол побежал. Миша один, Кати нет. Где, спрашиваю, Катя Ты обалдел, Миша! А он такой — она в туалете, успокойся, нам надо поговорить… Потом, говорю, потом! Побежал в женский туалет. Ворвался. Катя над раковиной плачет. Щека краснющая. Что, говорю, случилось Почему Как! А она всхлипывает. Слезы текут. Кто, ору, кто, блядь! А она — Миша твой, урод.

Тут у меня планочка и опустилась. Влетел на танцпол и сразу на Мишу. С двух рук. А он кмс по боксу. Ему хоть с трех рук, похуй дым вообще. Ушел, качнул, пробил в печень. Я задохнулся, но в ноги прошел. Упали. Партер, блядь. До глотки доползти и зубами рвать. В сонную вцепиться. Загрызть нахуй. А Миша большие пальцы мне на глаза положил и надавил. Чувствую — слепота приближается. Замер. А Миша воспользовался и говорит:
— Твоя Катя целоваться полезла, а я ей пощечину дал. Она шалава, дурак тупой. Слезь с меня.
Лучше б он мне глаза выдавил, честное слово. Помню, сполз с Миши и на пол сел. Сижу и задыхаюсь. Хочу вздохнуть и не могу. А Миша встал и заорал:
— Бизон, тащи коньяк! Помрет щас, романтик хуев.
А потом, уже тише:
— Ниндзя, найди эту Катю и вышвырни из клуба. Не уйдет — на голову наступлю.

Чувствую — горлышко в губы толкают. Глотнул. Ещё глотнул. Отпустило децл. Напился вдрызг. Буянил. Ночью домой пришел. Бабы — бляди и всё такое. А утром проснулся, походил, походил, и позвонил Кате. Не знаю. Хотел сказать ей все, что я о ней думаю, а вместо этого сказал: «Чего ты… Зачем ты так… Львенок». А она мне про пощечину и про то, что я ее бросил. А я… Не важно это. Простила она меня, короче. Ну, полезла к Мише, он пацан видный, со всяким бывает. Любишь ведь не потому, что это или, там, то, а хрен знает почему. Полгода встречались. Потому что я дурак, говорю же.

Павел Селуков

Источник

Обсудить историю

  1. Морозов Егор

    История какая знакомая, чорт возьми ?

Добавить комментарий